Разговор об истории в семье

Из письма редактора журнала Домашний очаг Наталья Родиковой, 2017

Цит по:

Николай Эппле. Неудобное прошлое. М: 2021. - с 407-410.

@ - примечания читателя:), о применении к делу памяти рода, семьи - в частности.

ЦИТАТА 

... 11 лет назад мы с мужем стали приёмными родителями и с тех пор я много читаю о работе с травами прошлого, которые остаются у ребёнка, усыновленного даже в самом юном возрасте...

Разговор о прошлом [ребенка до усыновления] должен идти в обстановке, в которой ребёнок чувствует себя абсолютно защищённым... не должно стоять задача выживания или налаживания отношений с его новым взрослым.

Если экстраполировать на сегодняшнюю попытку работы с исторической памятью - соблюдено ли это условие? Есть ли в отношениях условного "ребёнка", народа, и его взрослого (и сразу вопрос: А кто это? Государство? Или общественная группа которая чувствует за собой право начинать такую работу?) достаточно доверительные отношения?

@ примечание: этот условный "взрослый" может быть и один человек, историк семьи, прихода, села, региона и т.п.; яркий пример - Юрий Дмитриев (Карелия) или Анатолий Разумов (СПб).

В семье это один из её членов, берущий на себя ответственность хранителя памяти - как это описано в книге "Родословные детективы"

@

Чувствует ли себя сейчас условный "ребёнок" в достаточном комфорте, чтобы иметь возможность, говоря метафизически, извлечь свои корни наружу и порассматривать их некоторое время и, возможно, увидеть, что корней-то и нет или они совсем другие, или держаться на них было бы самоубийством?.. 

... лезть в прошлое - эмоционально это очень затратная и потенциальная опасная ситуация.

Ребёнок должен быть уверен что чтобы ни открылось в его прошлом, какие бы страшные ужасы ни творились в его биологической семье, даже если он принимал в них некоторое участие, это будет не его вина, а его беда. Почувствуйте разницу: не вина, а беда.

Прошлое формирует нас, оно часть нашей идентификации, и встроить в себя очевидно плохой, бракованный компонент с точки зрения дальнейшего выживания - не нужно и не конструктивно. То есть для того, чтобы ребёнок эту часть прошлого всё же принял и пережил, она не должна стать для него обвинением.

... Мы так сильно обвиняем, так вымогаем покаяние, что возникают абсолютно закономерный контрпроцесс...

... Эффективнее всего торпеда терапия травмы идёт, когда её проводят не новый родитель, а третья сторона, максимально невовлечённая, - терапевт, психолог, специалист по работе с травмой... ... Кто должен в обществе и способен взять на себя эту роль? Какие социальные институты?

(Задача) помогать разделять боль от прошлого, сожалеть о прошлом, но не будь судьёй...

Успешность работы не определяется её завершенностью... Будут 100 кругов и на каждом Круге свой разговор о прошлом. Будут откаты и продвижения вперёд, и снова отката и снова продвижения. Ценность этой работы - в самой её возможности.

Если такая возможность есть - мы говорим о конструктивных отношениях... Но такая работа вряд ли может считаться когда-либо завершённой. Если травма была действительно серьёзной... новые поколения будут ставить этот вопрос раз за разом и раз за разом решать его заново.

Ещё один момент: разговор о прошлом, как у любой другой, не должен быть насилием. То есть обе стороны должны быть к нему готовы и должны быть готовы к тому что придётся: ждать, отступать, начинать заново, менять подходы, меняться самим.

... когда я разговариваю раскулачивании с отцом... в контексте всей советской истории и сталинского террора - он каменеет, он принимает то, что произошло, как собственную вину, он оправдывает советский режим, и это лишняя вина ему не нужна, он только сопротивляется.

Ну когда разговор начинается с частной истории семьи, с того что все у них были работящими... И потом мы выходим на этот страшный зимний лес куда на телегу свезли женщин и грудных детей без одежды, без еды, без всего, со случайно прихваченными лопатами и топорами. А всё добро отобрали и мужиков отправили Бог знает куда (куда же? Ведь боятся знать до сих пор), и дети шли за матерями по сугробам и просили есть запятая и много кто не выжил, и так далее - если я в этот момент не обвиняю весь режим, а только разделяю его боль, боль частного человека, разговор дальше идёт совсем по-другому.

Иногда я вижу, что отец принимает свою историю и шире понимаю историю страны. И я стараюсь не обвинять (никого), потому что это больше его прошлое чем моё, и мне в такие моменты очень важно, чтобы он пережил это в первую очередь для себя. Чтобы не сработали механизмы отторжения и защиты, чтобы внутренняя работа прошла спокойно, чтобы он видел - я на его стороне.